Прежде чем построить дом, делали каменный цоколь, закладыва­ли фундамент и выдерживали их в течение зимы, а весной приступали к строительству. Внутри дом всегда оштукатуривали глиной с соломой, затем белили известкой, потолок красиво обивали досками, окна дела­ли двустворчатыми, но без ставен. К дому пристраивали широкую лет­нюю открытую веранду с подпорками, чтоб там можно было сидеть и отдыхать. Когда заканчивали дом, сразу же устраивали новоселье с молитвами. Для этого забивали барашка, готовили национальные блю­да, приглашали всех селян и угощали их. Читали Коран, молились Алла­ху: «Пусть в доме поселится благополучие, а подворье станет счастли­вым».

Все приглашенные на новоселье должны были принести необходи­мые для хозяйства подарки.

Помимо коллективного строительства дома, устраивали и другие шихафы, чтобы облегчить семье решение других хозяйственных дел.

Это такие, например, как очистка кукурузных початков. В этом уча­ствовали не только женщины, но и подростки — мальчики и девочки.

Иногда шихаф продолжался два-три дня, и хотя не обязательно было каждый день быть одним и тем же людям, но из каждой семьи кто-то должен был принять участие. Случалось, что трехдневную работу за­канчивали за два дня. Очищенную кукурузу мужчины засыпали в са- петки.

Чаще всего шихафы проводились по обработке шерсти, так как у адыгов было много овец. Шерсть с них служила им и одеждой, и одея­лом, и матрасом.

Шерсть стирали, высушивали, общипывали. Ею забивали отдель­ную, пустую комнату. Затем приглашали каждого отдельно, прося на­завтра явиться на шихаф по обработке шерсти.

Все приходящие приносили с собой свои чесалки. Их называли чэр- кес цыпх («черкесские чесалки»). Чесали ими шерсть и делали затем клубочки (комочки). И так они чесали целый день.

Из длинной шерсти старых овец изготавливали матрасы, из шер­сти ягнят — одеяла. Женщину, которая не могла сделать матрас и оде­яло, не считали настоящей женщиной. Из шерсти ягнят также делали войлок. Для этого чесали невымытую шерсть, скатывали и крепко свя­зывали. Затем равномерно выкладывали на циновку, а потом поливали всю шерсть горячей водой (что руки могли терпеть). После этого бра­лись за конец циновки, на которой разложена шерсть, круто и крепко сворачивали и туго перетягивали веревками, поливали эту свернутую циновку горячей водой, переворачивая, утрамбовывали ее не менее часа, прижимая к стене. После чего циновку развязывали, выпрямляли. Этот войлок не пропускал воду и из него делали бурки. На нем также спали незамужние девушки и неженатые парни, чтобы у них сформировалась красивая фигура. Тех, которые явились на шихаф, кормила семья организатора, но в этом принимали участие и неженатые парни. От лица известной в селе девушки к неженатому парню отправляли маленькую девочку, перевя­зав ее руки. Парень, к которому подходила эта девочка, развязав ее руки, передавал через нее какие-нибудь сладости. Этими принесенны­ми сладостями угощали участников коллективной работы. На угоще­ние готовили соус из курятины, напитки, сваренный на молоке сладкий рис.

Прежде чем построить дом, делали каменный цоколь, закладыва­ли фундамент и выдерживали их в течение зимы, а весной приступали к строительству. Внутри дом всегда оштукатуривали глиной с соломой, затем белили известкой, потолок красиво обивали досками, окна дела­ли двустворчатыми, но без ставен. К дому пристраивали широкую лет­нюю открытую веранду с подпорками, чтоб там можно было сидеть и отдыхать. Когда заканчивали дом, сразу же устраивали новоселье с молитвами. Для этого забивали барашка, готовили национальные блю­да, приглашали всех селян и угощали их. Читали Коран, молились Алла­ху: «Пусть в доме поселится благополучие, а подворье станет счастли­вым».

Все приглашенные на новоселье должны были принести необходи­мые для хозяйства подарки.

Помимо коллективного строительства дома, устраивали и другие шихафы, чтобы облегчить семье решение других хозяйственных дел.

Это такие, например, как очистка кукурузных початков. В этом уча­ствовали не только женщины, но и подростки — мальчики и девочки.

Иногда шихаф продолжался два-три дня, и хотя не обязательно было каждый день быть одним и тем же людям, но из каждой семьи кто-то должен был принять участие. Случалось, что трехдневную работу за­канчивали за два дня. Очищенную кукурузу мужчины засыпали в са- петки.

Чаще всего шихафы проводились по обработке шерсти, так как у адыгов было много овец. Шерсть с них служила им и одеждой, и одея­лом, и матрасом.

Шерсть стирали, высушивали, общипывали. Ею забивали отдель­ную, пустую комнату. Затем приглашали каждого отдельно, прося на­завтра явиться на шихаф по обработке шерсти.

Все приходящие приносили с собой свои чесалки. Их называли чэр- кес цыпх («черкесские чесалки»). Чесали ими шерсть и делали затем клубочки (комочки). И так они чесали целый день.

Из длинной шерсти старых овец изготавливали матрасы, из шер­сти ягнят — одеяла. Женщину, которая не могла сделать матрас и оде­яло, не считали настоящей женщиной. Из шерсти ягнят также делали войлок. Для этого чесали невымытую шерсть, скатывали и крепко свя­зывали. Затем равномерно выкладывали на циновку, а потом поливали всю шерсть горячей водой (что руки могли терпеть). После этого бра­лись за конец циновки, на которой разложена шерсть, круто и крепко сворачивали и туго перетягивали веревками, поливали эту свернутую циновку горячей водой, переворачивая, утрамбовывали ее не менее часа, прижимая к стене. После чего циновку развязывали, выпрямляли. Этот войлок не пропускал воду и из него делали бурки. На нем также спали незамужние девушки и неженатые парни, чтобы у них сформировалась красивая фигура. Тех, которые явились на шихаф, кормила семья организатора, но в этом принимали участие и неженатые парни. От лица известной в селе девушки к неженатому парню отправляли маленькую девочку, перевя­зав ее руки. Парень, к которому подходила эта девочка, развязав ее руки, передавал через нее какие-нибудь сладости. Этими принесенны­ми сладостями угощали участников коллективной работы. На угоще­ние готовили соус из курятины, напитки, сваренный на молоке сладкий рис.

В селе жил и серебряных дел мастер. Это был Шхауков Ахмед.

Он чернью по серебру наносил необыкновенно красивые узоры.

Молочные продукты в питании адыгов всегда занимали и поныне занимают значительное место. Особенно из сыра можно было пригото­вить много разнообразных блюд. Для придания свежему сыру нужной формы часто использовали къоеихылъ (лукошко). По изготовлению къо- еихылъ мастеров было немного, поэтому хорошо помнят тех, кто их делал, таких как Нач Фариду, Нач Хангуаще, Цей Осмэна. Къоеихылъ они делали из ивовых прутьев, сняв с них кору, обдавали их кипятком, чтобы зеленые прутики стали более гибкими и податливыми.

В селе жил искусный плотник Жьэу (Хасани) Индар. Он мастерски изготавливал принадлежности для подводы, такие, например, как коле­со, ось, дробина, ярмо. Кроме этого, делал и подставки для удержания поклажи.

Сын Индара Щаип вернулся сюда в числе первых (его уже нет в живых). Ему передалось мастерство отца: Щаип очень хорошо масте­рил окна и двери, большим умельцем был и в изготовлении колыбелей, стульев, круглых столиков — 1анэ, скалок.

Был у них и мастер-обувщик, который чинил им обувь — это Хуцу- ко Рэджэб Шалихович.

Хорошо клал печи Цей Осмэн Хаджимосович.

Были семьи, у которых имелись кузнечные меха. Один из них— Жьэу Меджид Тахирович, он мастерски управлялся с каленым железом.

Следует заметить, что в селе должное внимание уделялось охоте.

Тли т Яхья был опытным охотником. Охотился он в основном на зайцев и фазанов. Добрым словом здесь нужно вспомнить и Кабартая Нури.

Он приехал в село и прожил в нем лет десять со своей семьей. Нури тоже успешно занимался охотой, у него была охотничья собака, к тому же он умел пускать кровь (лъао). Куда он уехал из села, никто не по­мнит.

В селе было много хороших гармонистов. Они играли на губных гармошках, переняв это у немцев. Среди женщин немного было таких, которые не играли бы на губных гармошках. Самыми искуссными гар­монистами считали Жьэу Индара и Тугуз Тевхиду, которых часто при­глашали на свадьбы.

Когда Жьэу Индар появлялся в другом селе, про него говорили, что прибыл искусный гармонист, и люди стекались к нему. Примерно в трид­цать лет Индар тяжело заболел, у него был сильный жар. Опасаясь, что он может умереть, люди старались чаще навещать его. Но, не­смотря на то, что был так тяжело болен, он садился и, наверняка в бреду, играл на гармошке. Когда ему рассказали об этом после его выз­доровления, он перестал играть. Больше никогда Индар не брался за гармошку. «Не возьму ее больше в руки, если из-за нее люди смеялись надо мной»,— решил он. Здесь уместно сказать, что в этих краях в течение века не слышали чарующих наигрышей адыгской гармони, бу­доражащих звуков трещоток, тягучей мелодии камыля, горького плача щичепщина. Здесь встают вопросы: «Когда адыги переселялись сюда, они не взяли с собой музыкальные инструменты? Как так случилось, что они утратили их?» Как мне кажется, люди, попавшие в такую тяже­лую ситуацию, не имели времени играть на гармошке, петь песни, танце­вать в кругу, и даже представить себе такое не могли. А вот песни- плачи адыгов существовали в устном народном творчестве. Поэтому много песен-плачей и до сих пор не забыты ими.

В селе было много умелых поваров, и когда проводили празднество или игрище, всегда приглашали их. Как правило, поварами были мужчи­ны. В последнее время эти обязанности выполнял Цей Седуль, ему было около 65 лет. Он переехал в Турцию. У Седуля был помощник Цей Гя- зам. Помогали им и женщины той семьи, которая проводила торже­ство. Мясо мыли женщины, но закладывали его в казан и перемешива­ли в нем мужчины. Повар привозил с собой казаны, треноги под них, но, правда, как рассказывают, раньше в селе имелись общественные ку­хонные принадлежности, которые обычно перевозились от одной семьи к другой.

У меня сложилось мнение, что жители села во всех отношениях были самодостаточными, приспособленными к жизни. И вовсе не чув­ствуется, что они часто прибегали к помощи посторонних людей, среди которых проживали. Но когда они вспоминают, рассказывая о том, ка­кие трудности выпали на их долю в последние годы, понимаешь, что им было не так уж легко.

В селе жил и серебряных дел мастер. Это был Шхауков Ахмед.

Он чернью по серебру наносил необыкновенно красивые узоры.

Молочные продукты в питании адыгов всегда занимали и поныне занимают значительное место. Особенно из сыра можно было пригото­вить много разнообразных блюд. Для придания свежему сыру нужной формы часто использовали къоеихылъ (лукошко). По изготовлению къо- еихылъ мастеров было немного, поэтому хорошо помнят тех, кто их делал, таких как Нач Фариду, Нач Хангуаще, Цей Осмэна. Къоеихылъ они делали из ивовых прутьев, сняв с них кору, обдавали их кипятком, чтобы зеленые прутики стали более гибкими и податливыми.

В селе жил искусный плотник Жьэу (Хасани) Индар. Он мастерски изготавливал принадлежности для подводы, такие, например, как коле­со, ось, дробина, ярмо. Кроме этого, делал и подставки для удержания поклажи.

Сын Индара Щаип вернулся сюда в числе первых (его уже нет в живых). Ему передалось мастерство отца: Щаип очень хорошо масте­рил окна и двери, большим умельцем был и в изготовлении колыбелей, стульев, круглых столиков — 1анэ, скалок.

Был у них и мастер-обувщик, который чинил им обувь — это Хуцу- ко Рэджэб Шалихович.

Хорошо клал печи Цей Осмэн Хаджимосович.

Были семьи, у которых имелись кузнечные меха. Один из них— Жьэу Меджид Тахирович, он мастерски управлялся с каленым железом.

Следует заметить, что в селе должное внимание уделялось охоте.

Тли т Яхья был опытным охотником. Охотился он в основном на зайцев и фазанов. Добрым словом здесь нужно вспомнить и Кабартая Нури.

Он приехал в село и прожил в нем лет десять со своей семьей. Нури тоже успешно занимался охотой, у него была охотничья собака, к тому же он умел пускать кровь (лъао). Куда он уехал из села, никто не по­мнит.

В селе было много хороших гармонистов. Они играли на губных гармошках, переняв это у немцев. Среди женщин немного было таких, которые не играли бы на губных гармошках. Самыми искуссными гар­монистами считали Жьэу Индара и Тугуз Тевхиду, которых часто при­глашали на свадьбы.

Когда Жьэу Индар появлялся в другом селе, про него говорили, что прибыл искусный гармонист, и люди стекались к нему. Примерно в трид­цать лет Индар тяжело заболел, у него был сильный жар. Опасаясь, что он может умереть, люди старались чаще навещать его. Но, не­смотря на то, что был так тяжело болен, он садился и, наверняка в бреду, играл на гармошке. Когда ему рассказали об этом после его выз­доровления, он перестал играть. Больше никогда Индар не брался за гармошку. «Не возьму ее больше в руки, если из-за нее люди смеялись надо мной»,— решил он. Здесь уместно сказать, что в этих краях в течение века не слышали чарующих наигрышей адыгской гармони, бу­доражащих звуков трещоток, тягучей мелодии камыля, горького плача щичепщина. Здесь встают вопросы: «Когда адыги переселялись сюда, они не взяли с собой музыкальные инструменты? Как так случилось, что они утратили их?» Как мне кажется, люди, попавшие в такую тяже­лую ситуацию, не имели времени играть на гармошке, петь песни, танце­вать в кругу, и даже представить себе такое не могли. А вот песни- плачи адыгов существовали в устном народном творчестве. Поэтому много песен-плачей и до сих пор не забыты ими.

В селе было много умелых поваров, и когда проводили празднество или игрище, всегда приглашали их. Как правило, поварами были мужчи­ны. В последнее время эти обязанности выполнял Цей Седуль, ему было около 65 лет. Он переехал в Турцию. У Седуля был помощник Цей Гя- зам. Помогали им и женщины той семьи, которая проводила торже­ство. Мясо мыли женщины, но закладывали его в казан и перемешива­ли в нем мужчины. Повар привозил с собой казаны, треноги под них, но, правда, как рассказывают, раньше в селе имелись общественные ку­хонные принадлежности, которые обычно перевозились от одной семьи к другой.

У меня сложилось мнение, что жители села во всех отношениях были самодостаточными, приспособленными к жизни. И вовсе не чув­ствуется, что они часто прибегали к помощи посторонних людей, среди которых проживали. Но когда они вспоминают, рассказывая о том, ка­кие трудности выпали на их долю в последние годы, понимаешь, что им было не так уж легко.

Проживавшие в селе люди хорошо знали друг друга, имели род­ственные связи, помогали всем. Не было ни одной семьи, в которой хотя бы один человек не владел мастерством в каком-нибудь деле.

В одной семье проживал отличный плотник, в другой — прекрасно вла­дели золотошвейным ремеслом, в третьей — портняжили... Так вот и жили, помогая друг другу во всех делах, выручая друг друга.

В семье, где был достаток, имелась телега с лошадьми или быка­ми. Это были семьи Цея Ильяса Хаджимосовича, Жьэу Индара Хаса­новича, Жьэу Сулеймана Хасановича. Эти семьи всегда помогали тем, у кого не было тягла, в хозяйственных делах, в уборке урожая.

В жизни адыгов всегда придавалось большое значение изготовле­нию циновок. Среди умелых мастеров по плетению циновок вспомина­ют Махоша Вахида, Махоша Хасана, Сурет (Цей), урожденную Гутте.

Они изготавливали циновки разноцветные, и разнообразные по рисун­кам. Кроме того, изготавливали сумки (кошелки), хлебницы из куги.

А Гутте Сурет и Нач Фарида были большими мастерицами по изготов­лению вееров. Их делали из ржаной соломки. Такими веерами обма­хивали невесток. Кроме этого, эти две женщины шили красивые игольницы.

Адыги широко прославились золотошвейными изделиями, изготов­ленными женщинами. Вышивали золотыми нитями красивейшие орна­менты Жьэу (Хасани) Фахри, Беслиней Ася и Хуснир. У них были для этого рамы на четырех ножках. Материал, на котором вышивали, натя­гивали на раму — пяльцы, а затем штрихом наносили орнамент. Выши­вали иголкой с двумя ушками, передавая левой рукой, которая находи­лась позади болванки, в правую руку, находящуюся сверху.

Женщины, проживавшие в селе, добрыми словами вспоминают тех женщин, которые шили им платья. Много красивых платьев для невест сшили Цей Вахида, Жьэу Фахри, Жьэу А ди. То, что они видели глазами, они воплощали своими руками. Также помнят Гиш Фатимет, что только она одна могла делать бурки.

Проживавшие в селе люди хорошо знали друг друга, имели род­ственные связи, помогали всем. Не было ни одной семьи, в которой хотя бы один человек не владел мастерством в каком-нибудь деле.

В одной семье проживал отличный плотник, в другой — прекрасно вла­дели золотошвейным ремеслом, в третьей — портняжили... Так вот и жили, помогая друг другу во всех делах, выручая друг друга.

В семье, где был достаток, имелась телега с лошадьми или быка­ми. Это были семьи Цея Ильяса Хаджимосовича, Жьэу Индара Хаса­новича, Жьэу Сулеймана Хасановича. Эти семьи всегда помогали тем, у кого не было тягла, в хозяйственных делах, в уборке урожая.

В жизни адыгов всегда придавалось большое значение изготовле­нию циновок. Среди умелых мастеров по плетению циновок вспомина­ют Махоша Вахида, Махоша Хасана, Сурет (Цей), урожденную Гутте.

Они изготавливали циновки разноцветные, и разнообразные по рисун­кам. Кроме того, изготавливали сумки (кошелки), хлебницы из куги.

А Гутте Сурет и Нач Фарида были большими мастерицами по изготов­лению вееров. Их делали из ржаной соломки. Такими веерами обма­хивали невесток. Кроме этого, эти две женщины шили красивые игольницы.

Адыги широко прославились золотошвейными изделиями, изготов­ленными женщинами. Вышивали золотыми нитями красивейшие орна­менты Жьэу (Хасани) Фахри, Беслиней Ася и Хуснир. У них были для этого рамы на четырех ножках. Материал, на котором вышивали, натя­гивали на раму — пяльцы, а затем штрихом наносили орнамент. Выши­вали иголкой с двумя ушками, передавая левой рукой, которая находи­лась позади болванки, в правую руку, находящуюся сверху.

Женщины, проживавшие в селе, добрыми словами вспоминают тех женщин, которые шили им платья. Много красивых платьев для невест сшили Цей Вахида, Жьэу Фахри, Жьэу А ди. То, что они видели глазами, они воплощали своими руками. Также помнят Гиш Фатимет, что только она одна могла делать бурки.

Нет никаких сомнений в том, что косовские адыги придавали над­лежащее значение созданию семьи, да, наверное, и нет такого народа, который имел бы другой взгляд на этот вопрос. Перед тем, как взять девушку из дома родителей, учитывали, какой уклад жизни в ее семье, точно так же и в семье невесты оценивали семью жениха. С обеих сторон присматривались к тем, с кем должны были породниться. «У кого порядочные отец и мать, тот будет подходящим человеком для создания семьи»,— говорили они.

Как рассказывают, когда-то были времена, когда адыги женились или выходили замуж, не зная друг друга и даже не увидев друг друга ни разу, но это время они не застали. Девушки выходили замуж совсем молоденькими, если девушка пятнадцати-двадцати лет не вышла за­муж, считали, что «счастье ее запаздывает». Девушки более старшего возраста выходили замуж за «засидевшихся» мужчин. Помнятся такие времена, когда у мужчины умирала жена, и если у нее была незамуж­няя сестра, то он брал ее в жены, полагая, что она должна стать детям- сиротам заботливой матерью. Кроме этого, если умирал муж, и в се­мье оставалась невестка-вдова, на ней мог жениться холостой деверь.

Такой обычай существовал у всех адыгов, он вошел в научную литера­туру под названием «левиратство» и «сороратство».

Перед тем как пожениться молодые виделись друг с другом, зна­комились, парень начинал ухаживать за девушкой. Парень мог увидеть девушку на свадьбе, празднестве, на шихафе. Если девушка понрави­лась парню и она дала согласие выйти за него замуж, ее считали неве­стой. В этом деле придерживались определенных традиций. Оба они ставили в известность родителей о своих намерениях через посредни­ков. После этого со стороны жениха отправляли посланцев в семью девушки с предложением, чтобы они отдали ее замуж. Посланцами обычно отправляли близких родственников жениха. В семье девушки знали время, когда явятся доверенные лица, но специально не готови­ лись, стол не накрывали, явившиеся гости тоже долго не засиживались.

Семья девушки отвечала: «Посоветуемся в семье». Но надо сказать, что затем конкретно назначался день, когда будет дан окончательный ответ. К назначенному сроку в семье девушки шли приготовления, в этот день из семьи жениха прибывали сваты. Принято было, чтобы родственников жениха насчитывалось не менее трех человек, но если их было более пяти, считалось неприличным. Семья невесты накрыва­ла стол, угощала гостей, высказывала согласие выдать свою дочь. Эта группа договаривалась о времени организации свадьбы, но долго не за­сиживалась. Через два-три дня после этого приносили невесте свадеб­ное платье и кольцо. И семья невесты также передавала жениху сва­дебный костюм вместе с кольцом. Со дня обмена кольцами считали, что невеста окончательно выбрана. При возвращении посланцев с по­дарками в доме жениха стреляли из ружей, устраивали игрища, пили сладкие напитки. Когда шли в дом жениха, говорили: «Идем пить щер­бет», а когда отправлялись на свадьбу, то произносили: «Идем кушать суп». После того, как назначили срок, девушка оставалась жить у роди­телей, но поступала так, как распоряжалась семья жениха. Парень не ходил к девушке в дом, но вместе со своими друзьями и подругами они встречались в оговоренном месте.

Нет никаких сомнений в том, что косовские адыги придавали над­лежащее значение созданию семьи, да, наверное, и нет такого народа, который имел бы другой взгляд на этот вопрос. Перед тем, как взять девушку из дома родителей, учитывали, какой уклад жизни в ее семье, точно так же и в семье невесты оценивали семью жениха. С обеих сторон присматривались к тем, с кем должны были породниться. «У кого порядочные отец и мать, тот будет подходящим человеком для создания семьи»,— говорили они.

Как рассказывают, когда-то были времена, когда адыги женились или выходили замуж, не зная друг друга и даже не увидев друг друга ни разу, но это время они не застали. Девушки выходили замуж совсем молоденькими, если девушка пятнадцати-двадцати лет не вышла за­муж, считали, что «счастье ее запаздывает». Девушки более старшего возраста выходили замуж за «засидевшихся» мужчин. Помнятся такие времена, когда у мужчины умирала жена, и если у нее была незамуж­няя сестра, то он брал ее в жены, полагая, что она должна стать детям- сиротам заботливой матерью. Кроме этого, если умирал муж, и в се­мье оставалась невестка-вдова, на ней мог жениться холостой деверь.

Такой обычай существовал у всех адыгов, он вошел в научную литера­туру под названием «левиратство» и «сороратство».

Перед тем как пожениться молодые виделись друг с другом, зна­комились, парень начинал ухаживать за девушкой. Парень мог увидеть девушку на свадьбе, празднестве, на шихафе. Если девушка понрави­лась парню и она дала согласие выйти за него замуж, ее считали неве­стой. В этом деле придерживались определенных традиций. Оба они ставили в известность родителей о своих намерениях через посредни­ков. После этого со стороны жениха отправляли посланцев в семью девушки с предложением, чтобы они отдали ее замуж. Посланцами обычно отправляли близких родственников жениха. В семье девушки знали время, когда явятся доверенные лица, но специально не готови­ лись, стол не накрывали, явившиеся гости тоже долго не засиживались.

Семья девушки отвечала: «Посоветуемся в семье». Но надо сказать, что затем конкретно назначался день, когда будет дан окончательный ответ. К назначенному сроку в семье девушки шли приготовления, в этот день из семьи жениха прибывали сваты. Принято было, чтобы родственников жениха насчитывалось не менее трех человек, но если их было более пяти, считалось неприличным. Семья невесты накрыва­ла стол, угощала гостей, высказывала согласие выдать свою дочь. Эта группа договаривалась о времени организации свадьбы, но долго не за­сиживалась. Через два-три дня после этого приносили невесте свадеб­ное платье и кольцо. И семья невесты также передавала жениху сва­дебный костюм вместе с кольцом. Со дня обмена кольцами считали, что невеста окончательно выбрана. При возвращении посланцев с по­дарками в доме жениха стреляли из ружей, устраивали игрища, пили сладкие напитки. Когда шли в дом жениха, говорили: «Идем пить щер­бет», а когда отправлялись на свадьбу, то произносили: «Идем кушать суп». После того, как назначили срок, девушка оставалась жить у роди­телей, но поступала так, как распоряжалась семья жениха. Парень не ходил к девушке в дом, но вместе со своими друзьями и подругами они встречались в оговоренном месте.

После такого обряда невесту обратно отводили в дом и запирали дверь, говоря: «Если хотите забрать невесту, давайте деньги». Убедив­шись в том, что просто так невесту им не отдадут, звали свекра, чтобы он заплатил. И свекор отдавал женщинам, которые не отпускали невес­ту, столько денег, сколько те запрашивали. После этого невесту усажи­вали на телегу или в машину, и ехали в дом жениха, забрав с собой одежду и приготовленные невестой подарки. Издали можно было уз­нать свадебный кортеж: на одной из их машин или телег развевался флаг. К великому сожалению, у косовских адыгов не сохранился адыг­ский флаг, но женщины-свахи к телегам привязывали нарядные выши­тые полотенца, а затем парни, родственники невесты, к каждой телеге, прибывавшей за нею, привязывали по одному такому полотенцу.

Надо сказать, что, как только девушка выезжала со своего двора, ее называли «невестка». Девушку-невесту усаживали в машину, а ря­дом садились женщины. И только один мужчина находился среди них — это водитель.

Как только невесту сажали в машину, ее родственники выливали на колеса ведро воды, напутствуя: «Счастливого, доброго пути».

Невеста не должна была оборачиваться, в машину она ступала правой ногой. Пока не скроется из виду ее родительский дом, она сиде­ла на корточках, только затем ее усаживали нормально. Когда в назна­ченный срок забирали невесту, с нею отправляли кого-нибудь из парней- родственников. Этого парня в семье жениха всячески ублажали, ему преподносили много подарков. Бывало, что парень оставался и заноче­вать, но если его дом был близко расположен, то к ночи он возвращался.

Мы уже рассказывали о том, что на машину, приехавшую за неве­стой, привязывали полотенце, но некоторые рассказывали по-другому.

Например, как нам поведала Тугуз Тэвхида Изевна (девичья фамилия Цей), на машину привязывали флаг зеленого цвета с полумесяцем, а по его центру располагались звезды. За невестой, как правило, приезжали вечером и стреляли из ружей. Посадив невесту в машину, ее обсыпали сладостями. Обычно это делала старшая золовка. К невесте не под­пускали молодых замужних женщин, у которых еще не было детей. Все женщины и дети собирали сладости, которыми обсыпали невесту, счи­тая, что съесть это — к добру, особенно старались угостить этими сла­достями женщин, страдающих бесплодием, считая, что это их исцелит.

Прежде чем переступить порог дома жениха, невестка с обеих сто­рон обмазывала его медом, в дом ее вводили спиной, следя за тем, чтобы она не наступала на порог. Перед этим ее руки опускали в медо­вую воду, трижды она должна была прикоснуться к верхней переклади­не двери, затем зачерпнуть горсть пшеницы, насыпанной в сито, перед ней по ходу сыпали пшеницу — считалось, что это принесет в дом сча­стье и достаток. Как только невестка переступала порог дома, над ее головой поднимали Коран, трижды кругом водили над нею, а потом кла­ли ей в подмышку правой руки. Здесь невестке под ноги стелили краси­вую шелковую ткань, символизирующую дорогу в новую жизнь, давали подержать ребенка — мальчика, считая, что тогда она будет рожать мальчиков; еще надо сказать, что этот мальчик должен был засунуть руку за пазуху невестки, а невестка должна была дать ему подарок.

Перед тем, как невестке лечь в постель, этого же мальчика заводили в комнату новобрачных и трижды переворачивали его в постели, считая, что это будет способствовать тому, что невестка будет многодетной.

Невестку во время свадьбы ставили в угол комнаты. Независимо от того, закрыто лицо невестки или нет, она не должна была открыто рассматривать людей. С новобрачной находились молодые родствен­ницы мужа, выполняя все ее поручения. Заранее оговоренную свадьбу обычно играли сутки, затем следовал вывод невестки.

Как только приезжали женщины с невесткой, все усаживались праз­дновать за заранее накрытые столы, отдельно мужчины и отдельно женщины.

После такого обряда невесту обратно отводили в дом и запирали дверь, говоря: «Если хотите забрать невесту, давайте деньги». Убедив­шись в том, что просто так невесту им не отдадут, звали свекра, чтобы он заплатил. И свекор отдавал женщинам, которые не отпускали невес­ту, столько денег, сколько те запрашивали. После этого невесту усажи­вали на телегу или в машину, и ехали в дом жениха, забрав с собой одежду и приготовленные невестой подарки. Издали можно было уз­нать свадебный кортеж: на одной из их машин или телег развевался флаг. К великому сожалению, у косовских адыгов не сохранился адыг­ский флаг, но женщины-свахи к телегам привязывали нарядные выши­тые полотенца, а затем парни, родственники невесты, к каждой телеге, прибывавшей за нею, привязывали по одному такому полотенцу.

Надо сказать, что, как только девушка выезжала со своего двора, ее называли «невестка». Девушку-невесту усаживали в машину, а ря­дом садились женщины. И только один мужчина находился среди них — это водитель.

Как только невесту сажали в машину, ее родственники выливали на колеса ведро воды, напутствуя: «Счастливого, доброго пути».

Невеста не должна была оборачиваться, в машину она ступала правой ногой. Пока не скроется из виду ее родительский дом, она сиде­ла на корточках, только затем ее усаживали нормально. Когда в назна­ченный срок забирали невесту, с нею отправляли кого-нибудь из парней- родственников. Этого парня в семье жениха всячески ублажали, ему преподносили много подарков. Бывало, что парень оставался и заноче­вать, но если его дом был близко расположен, то к ночи он возвращался.

Мы уже рассказывали о том, что на машину, приехавшую за неве­стой, привязывали полотенце, но некоторые рассказывали по-другому.

Например, как нам поведала Тугуз Тэвхида Изевна (девичья фамилия Цей), на машину привязывали флаг зеленого цвета с полумесяцем, а по его центру располагались звезды. За невестой, как правило, приезжали вечером и стреляли из ружей. Посадив невесту в машину, ее обсыпали сладостями. Обычно это делала старшая золовка. К невесте не под­пускали молодых замужних женщин, у которых еще не было детей. Все женщины и дети собирали сладости, которыми обсыпали невесту, счи­тая, что съесть это — к добру, особенно старались угостить этими сла­достями женщин, страдающих бесплодием, считая, что это их исцелит.

Прежде чем переступить порог дома жениха, невестка с обеих сто­рон обмазывала его медом, в дом ее вводили спиной, следя за тем, чтобы она не наступала на порог. Перед этим ее руки опускали в медо­вую воду, трижды она должна была прикоснуться к верхней переклади­не двери, затем зачерпнуть горсть пшеницы, насыпанной в сито, перед ней по ходу сыпали пшеницу — считалось, что это принесет в дом сча­стье и достаток. Как только невестка переступала порог дома, над ее головой поднимали Коран, трижды кругом водили над нею, а потом кла­ли ей в подмышку правой руки. Здесь невестке под ноги стелили краси­вую шелковую ткань, символизирующую дорогу в новую жизнь, давали подержать ребенка — мальчика, считая, что тогда она будет рожать мальчиков; еще надо сказать, что этот мальчик должен был засунуть руку за пазуху невестки, а невестка должна была дать ему подарок.

Перед тем, как невестке лечь в постель, этого же мальчика заводили в комнату новобрачных и трижды переворачивали его в постели, считая, что это будет способствовать тому, что невестка будет многодетной.

Невестку во время свадьбы ставили в угол комнаты. Независимо от того, закрыто лицо невестки или нет, она не должна была открыто рассматривать людей. С новобрачной находились молодые родствен­ницы мужа, выполняя все ее поручения. Заранее оговоренную свадьбу обычно играли сутки, затем следовал вывод невестки.

Как только приезжали женщины с невесткой, все усаживались праз­дновать за заранее накрытые столы, отдельно мужчины и отдельно женщины.

Тем временем девушка готовилась к свадьбе. Примерно дня за два до свадьбы девушка устраивала смотрины с угощением для близ­ких родственниц, чтобы показать им свои рукодельные изделия, свою одежду. Приглашенные родственницы приносили невесте подарки, как правило, это были разнообразные изделия, сделанные своими руками.

После того как посмотрели одежду, все заново гладили, укладывали, готовили к отправке. Когда девушка выходила замуж, много из приго­товленных ею подарков забирала с собой. Их раздавали как подарки от невестки свекру, свекрови, членам семьи. Эти подарки от невестки го­товили в соответствии с тем, сколько человек имелось в семье жениха.

Золовкам дарили кольца, свекру и свекрови — одежду, деверям дос­таточно было подарить рубашку. И девушка-невеста все это брала с собой.

Когда наступал назначенный срок, парень в сопровождении свадеб­ного кортежа забирал девушку к себе домой. Жениха сопровождали родственники, друзья, вместе с ним должен был находиться его отец, также брали с собой много женщин. Но сам жених не заходил к невесте в дом, когда прибывали за невестой, он оставался в определенном мес­те и позже присоединялся к ним. Невеста ждала их, но не надевала свадебное платье. Пока невеста была еще дома, ее «заговаривали», чтобы не сглазили, когда на нее будет смотреть много людей. В одеж­ду, которую она должна надеть, вшивали маленький голубой глазок вме­сте с долькой чеснока. Собирались все родственники невесты. Ожида­ли приезжающих за невестой большой группой людей при открытых воротах. Мужчины, которые приехали за невестой, во двор не заходили, а заходили только прибывшие женщины. Этих женщин встречали во главе с матерью невесты и приглашали зайти. Все радостно встречали прибывших женщин; среди них находился гармонист, затем молодежь и люди постарше разъединялись и несколько минут танцевали, как бы открывая свадьбу. Затем гости мыли руки, и их угощали сладостями.

После этого родственники невесты начинали свадьбу. Все находя­щиеся там, женщины принимали участие в танцах. Когда очередь дохо­дила до молодых замужних женщин, каждая должна была подойти к своей свекрови, взяв за кисть ее руки спросить разрешения, затем танце­вала. После завершения танцев женщин-гостей усаживали за стол и угощали их чаем, кофе. Когда, выпив кофе или чай, возвращали посуду, они на блюдечко клали деньги. Более близкие родственники давали боль­шую сумму. Потом эти деньги отдавали женщинам, которые одевали и вообще готовили невесту к свадьбе. После чаепития кто-то из гостей припрятывал один стакан. И когда невесту, выводя из дома, усаживали в машину или на телегу, разбивали его, или же увозили его с собой до­мой, а затем показывали молодой невестке. После чаепития будущих золовок, которые находились в группе прибывших женщин, заводили в комнату невесты. В этой комнате ее знакомили с будущими золовками и она одаривала их подарками. Затем будущие золовки выходили из комнаты, держа напоказ подарки, и танцевали в кругу.

После танцев прибывших за невестой женщин подводили к самой старшей по возрасту женщине. И эта женщина держала конец шелковой материи, длиною примерно в два метра, на которую ступала невеста.

Она брала невесту за запястье, затем осыпала ее сладостями. Вместе с ними две женщины выводили невесту на улицу и ставили в центр. Они были с ее стороны. Невесту, в каком бы возрасте она ни была, одевали в белое длинное платье, особенно это было обязательно, если она выхо­дила замуж впервые, это было непременным правилом.

Тем временем девушка готовилась к свадьбе. Примерно дня за два до свадьбы девушка устраивала смотрины с угощением для близ­ких родственниц, чтобы показать им свои рукодельные изделия, свою одежду. Приглашенные родственницы приносили невесте подарки, как правило, это были разнообразные изделия, сделанные своими руками.

После того как посмотрели одежду, все заново гладили, укладывали, готовили к отправке. Когда девушка выходила замуж, много из приго­товленных ею подарков забирала с собой. Их раздавали как подарки от невестки свекру, свекрови, членам семьи. Эти подарки от невестки го­товили в соответствии с тем, сколько человек имелось в семье жениха.

Золовкам дарили кольца, свекру и свекрови — одежду, деверям дос­таточно было подарить рубашку. И девушка-невеста все это брала с собой.

Когда наступал назначенный срок, парень в сопровождении свадеб­ного кортежа забирал девушку к себе домой. Жениха сопровождали родственники, друзья, вместе с ним должен был находиться его отец, также брали с собой много женщин. Но сам жених не заходил к невесте в дом, когда прибывали за невестой, он оставался в определенном мес­те и позже присоединялся к ним. Невеста ждала их, но не надевала свадебное платье. Пока невеста была еще дома, ее «заговаривали», чтобы не сглазили, когда на нее будет смотреть много людей. В одеж­ду, которую она должна надеть, вшивали маленький голубой глазок вме­сте с долькой чеснока. Собирались все родственники невесты. Ожида­ли приезжающих за невестой большой группой людей при открытых воротах. Мужчины, которые приехали за невестой, во двор не заходили, а заходили только прибывшие женщины. Этих женщин встречали во главе с матерью невесты и приглашали зайти. Все радостно встречали прибывших женщин; среди них находился гармонист, затем молодежь и люди постарше разъединялись и несколько минут танцевали, как бы открывая свадьбу. Затем гости мыли руки, и их угощали сладостями.

После этого родственники невесты начинали свадьбу. Все находя­щиеся там, женщины принимали участие в танцах. Когда очередь дохо­дила до молодых замужних женщин, каждая должна была подойти к своей свекрови, взяв за кисть ее руки спросить разрешения, затем танце­вала. После завершения танцев женщин-гостей усаживали за стол и угощали их чаем, кофе. Когда, выпив кофе или чай, возвращали посуду, они на блюдечко клали деньги. Более близкие родственники давали боль­шую сумму. Потом эти деньги отдавали женщинам, которые одевали и вообще готовили невесту к свадьбе. После чаепития кто-то из гостей припрятывал один стакан. И когда невесту, выводя из дома, усаживали в машину или на телегу, разбивали его, или же увозили его с собой до­мой, а затем показывали молодой невестке. После чаепития будущих золовок, которые находились в группе прибывших женщин, заводили в комнату невесты. В этой комнате ее знакомили с будущими золовками и она одаривала их подарками. Затем будущие золовки выходили из комнаты, держа напоказ подарки, и танцевали в кругу.

После танцев прибывших за невестой женщин подводили к самой старшей по возрасту женщине. И эта женщина держала конец шелковой материи, длиною примерно в два метра, на которую ступала невеста.

Она брала невесту за запястье, затем осыпала ее сладостями. Вместе с ними две женщины выводили невесту на улицу и ставили в центр. Они были с ее стороны. Невесту, в каком бы возрасте она ни была, одевали в белое длинное платье, особенно это было обязательно, если она выхо­дила замуж впервые, это было непременным правилом.

В селе имелись мельницы. Этим, в основном, занимались Жьэу (Ха- сани) Индар и его сын Шаип. Первая мельница, водяная, была постро­ена на Лабе, позже ее сделали электрической. Помимо этого, была боль­шая мельница, совладельцами которой были Хуцуко Шалих, Тли т Яхья, Жьэу Якуб. В 1955 году по решению государства закрыли водяную мельницу.

В селе вода в дома не была проведена, но каждая семья имела свой колодец, над некоторыми возвышались деревянные журавли, и были колодцы, откуда воду доставали с помощью веревки. Прежде чем по­строить колодец, семья выбирала подходящее место. Затем нанимали албанцев, мастеров в этом деле, они и копали скважину глубиной в де­вять-десять метров. В зависимости от вырытой глубины производи­лась и оплата, следует заметить, что эта работа стоила дорого.

После того, как выроют скважину, ее обкладывали прочным кам­нем, который привозили из определенного места. Камень этот называл­ся «Чэтмыжъо», он был отшлифован природой и из него не сыпался песок.

В селе имелись и общественные благотворительные колодцы. Один из них был построен лет за пятнадцать до переселения на средства Юсуфа, внука Жьэу Якуба (его сегодня уже нет в живых, умер в Тур­ции). Он дал себе слово, что построит такой колодец, и сдержал его. И по сей день проходящие мимо колодца, стоящего на обочине дороги, пьют из него воду, останавливаются передохнуть. Вода в нем очень вкусная, холодная. Назывался он колодцем Юсуфа. Кроме этого, Сафа- роко Ибрагим тоже вырыл колодец, но недалеко от этого места постро­или мост, что немного ухудшило качество воды.

В селе было три кладбища. Одно из них находилось в самом цен­тре села. Но затем его закрыли, больше там не хоронили, огородили забором с калиткой и оставили только для посещения.

Другие два кладбища тоже были огорожены и располагались непо­далеку от поселения. Одно из них принадлежало зареченцам, другое — роду Цеевых. Зареченское кладбище было расположено на высоком берегу Лабы. Огород жены эфенди примыкал к территории мечети, поэтому она завещала превратить ее огород в кладбище. Ее саму после смерти похоронили на этом же кладбище. Она также завещала, что за тех, которых хоронили здесь, должны были заплатить одну красную зо­лотую монету. Желающие, чтобы их похоронили на этом кладбище, дол­жны были предварительно купить землю (место). Вырученные деньги тратили на нужды мечети. У кого не было золота, могли заплатить 100— 120 марок. Столбики у изголовья и ног покойника делали из дерева, за­тем стали мастерить их из камня. Как правило, каменных надгробий не ставили, цветы не высаживали, сажали только деревья, но не фрукто­вые. Посаженные деревья акации будто огораживали кладбище. Моги­лы не принято было огораживать.

Следует заметить, что в селе не было бани, мыться отправлялись в город Вучитрно, расположенный на расстоянии восемнадцати кило­метров от них. Нельзя утверждать, что село выглядело благоустроен­ным: дороги и улицы не были вымощены, по их неровной поверхности ходить было нелегко, они к тому же и не освещались. До последнего времени в селе не было бытового газа для приготовления пищи.

В селе имелись мельницы. Этим, в основном, занимались Жьэу (Ха- сани) Индар и его сын Шаип. Первая мельница, водяная, была постро­ена на Лабе, позже ее сделали электрической. Помимо этого, была боль­шая мельница, совладельцами которой были Хуцуко Шалих, Тли т Яхья, Жьэу Якуб. В 1955 году по решению государства закрыли водяную мельницу.

В селе вода в дома не была проведена, но каждая семья имела свой колодец, над некоторыми возвышались деревянные журавли, и были колодцы, откуда воду доставали с помощью веревки. Прежде чем по­строить колодец, семья выбирала подходящее место. Затем нанимали албанцев, мастеров в этом деле, они и копали скважину глубиной в де­вять-десять метров. В зависимости от вырытой глубины производи­лась и оплата, следует заметить, что эта работа стоила дорого.

После того, как выроют скважину, ее обкладывали прочным кам­нем, который привозили из определенного места. Камень этот называл­ся «Чэтмыжъо», он был отшлифован природой и из него не сыпался песок.

В селе имелись и общественные благотворительные колодцы. Один из них был построен лет за пятнадцать до переселения на средства Юсуфа, внука Жьэу Якуба (его сегодня уже нет в живых, умер в Тур­ции). Он дал себе слово, что построит такой колодец, и сдержал его. И по сей день проходящие мимо колодца, стоящего на обочине дороги, пьют из него воду, останавливаются передохнуть. Вода в нем очень вкусная, холодная. Назывался он колодцем Юсуфа. Кроме этого, Сафа- роко Ибрагим тоже вырыл колодец, но недалеко от этого места постро­или мост, что немного ухудшило качество воды.

В селе было три кладбища. Одно из них находилось в самом цен­тре села. Но затем его закрыли, больше там не хоронили, огородили забором с калиткой и оставили только для посещения.

Другие два кладбища тоже были огорожены и располагались непо­далеку от поселения. Одно из них принадлежало зареченцам, другое — роду Цеевых. Зареченское кладбище было расположено на высоком берегу Лабы. Огород жены эфенди примыкал к территории мечети, поэтому она завещала превратить ее огород в кладбище. Ее саму после смерти похоронили на этом же кладбище. Она также завещала, что за тех, которых хоронили здесь, должны были заплатить одну красную зо­лотую монету. Желающие, чтобы их похоронили на этом кладбище, дол­жны были предварительно купить землю (место). Вырученные деньги тратили на нужды мечети. У кого не было золота, могли заплатить 100— 120 марок. Столбики у изголовья и ног покойника делали из дерева, за­тем стали мастерить их из камня. Как правило, каменных надгробий не ставили, цветы не высаживали, сажали только деревья, но не фрукто­вые. Посаженные деревья акации будто огораживали кладбище. Моги­лы не принято было огораживать.

Следует заметить, что в селе не было бани, мыться отправлялись в город Вучитрно, расположенный на расстоянии восемнадцати кило­метров от них. Нельзя утверждать, что село выглядело благоустроен­ным: дороги и улицы не были вымощены, по их неровной поверхности ходить было нелегко, они к тому же и не освещались. До последнего времени в селе не было бытового газа для приготовления пищи.

В начале XIX вв. обостряется международная обстановка на Северо-Западном Кавказе, обусловленная постепенным нарастанием антагонизмов и изменением интересов разных держав, особенно России и Османской империи. Составной частью этой международной проблемы являлся черкесский вопрос – вопрос о внешнеполитическом статусе Северо-Западного Кавказа и исторических судьбах адыгов. Россия в борьбе с Османской империей преследовала свои национальные интересы, которые состояли в урегулировании пограничных проблем на Дунае, ликвидации там турецких крепостей, подтверждении привилегий Дунайских княжеств и Сербии, восстановлении прав торгового судоходства России в черноморских проливах, а также вытеснение Османской империи с северо-восточных черноморских берегов.

Территория Черкесии находилась под протекцией турецкого султана и Россия стремилась к их завоеванию. С выходом к морским коммуникациям открывалась прямая дорога на Константинополь, сокровенную мечту российского самодержавия. Несомненно, царское правительство в своей внешней политике отражало интересы российской аристократии, стремившейся к приобретению новых земель, желавшей расширения сферы феодальной эксплуатации, рынков сбыта и источников сырья для растущей российской промышленности, так как рамки внутреннего рынка были ограничены и стеснены крепостным строем. Черноморское побережье Черкесии необходимо было России для развития торговли. В военно-стратегическом отношении Северо-Западный Кавказ так же играл большое значение, являясь связующим звеном между Россией и Закавказьем.

Присоединение Северо-Западного Кавказа укрепляло безопасность южных границ России.

По словам Ф. Энгельса, в руках адыгов «находились ворота Кавказа».

Реваншистские настроения Османской империи поддерживала Англия, являясь соперником России в овладении Кавказа. Сплочение европейских держав, в частности Англии и Франции в защиту Османской империи, препятствовали царизму в достижении ее целей.

В начале XIX вв. обостряется международная обстановка на Северо-Западном Кавказе, обусловленная постепенным нарастанием антагонизмов и изменением интересов разных держав, особенно России и Османской империи. Составной частью этой международной проблемы являлся черкесский вопрос – вопрос о внешнеполитическом статусе Северо-Западного Кавказа и исторических судьбах адыгов. Россия в борьбе с Османской империей преследовала свои национальные интересы, которые состояли в урегулировании пограничных проблем на Дунае, ликвидации там турецких крепостей, подтверждении привилегий Дунайских княжеств и Сербии, восстановлении прав торгового судоходства России в черноморских проливах, а также вытеснение Османской империи с северо-восточных черноморских берегов.

Территория Черкесии находилась под протекцией турецкого султана и Россия стремилась к их завоеванию. С выходом к морским коммуникациям открывалась прямая дорога на Константинополь, сокровенную мечту российского самодержавия. Несомненно, царское правительство в своей внешней политике отражало интересы российской аристократии, стремившейся к приобретению новых земель, желавшей расширения сферы феодальной эксплуатации, рынков сбыта и источников сырья для растущей российской промышленности, так как рамки внутреннего рынка были ограничены и стеснены крепостным строем. Черноморское побережье Черкесии необходимо было России для развития торговли. В военно-стратегическом отношении Северо-Западный Кавказ так же играл большое значение, являясь связующим звеном между Россией и Закавказьем.

Присоединение Северо-Западного Кавказа укрепляло безопасность южных границ России.

По словам Ф. Энгельса, в руках адыгов «находились ворота Кавказа».

Реваншистские настроения Османской империи поддерживала Англия, являясь соперником России в овладении Кавказа. Сплочение европейских держав, в частности Англии и Франции в защиту Османской империи, препятствовали царизму в достижении ее целей.

Англия была заинтересована в торговле с горскими народами Кавказа. Ежегодно в начале 30-х годов XIX в. из Черкесии в Англию отправлялось до 200 судов, груженных продуктами местного происхождения. Английские дипломаты, стремясь не допустить упрочнения России на Черноморском побережье, всячески поддерживали устремления Османской империи на Кавказе. А.П. Берже писал, что османское правительство и европейские державы, поддерживая горцев, «не думали о их благоденствии, но пользовались ими как средством противодействия России… загребания жара чужими руками». Активизация антирусских происков со стороны английских и французскихагентов развивается с начала XIX в., продолжаясь и после подписания Адрианопольского мира 1829 г., где Порта отказалась от притязаний на Кавказе и восточном побережье Черного моря.

В 1821 г. обстановка на Северо-Западном Кавказе обострилась. На Кубани мелкие набеги царских войск стали принимать характер уже открытых вторжений. Турецкая пропаганда на Кавказе приняла весьма опасный характер, а занятие Кабарды русскими войсками дал еще больший толчок этому движению. В правящих кругах Турции понимали, что покорение Кабарды есть первый шаг к покорению Черкесии. Как известно, с 90-х годов XVIII в. Кубань являлась пограничной рекой между владениями России и Турции на Северном Кавказе и поэтому османский паша в Анапе Гасан-Паша продолжал селить на Урупе кабардинцев, бежавших в ходе антиколониальных восстаний из подвластной России Кабарды, что пополняло этнический состав закубанских кабардинцев. Преследуя собственные интересы, паша оказывал адыгам помощь в отражении вторжений царского генерала Власова во владения адыгов. Он стремился обратить в свою пользу недовольство адыгов действиями царских генералов. В 1826 г. в Анапу прибыл новый паша Хаджи Хасан-оглы, с именем которого связано усиление османских происков. В результате его деятельности часть адыгской аристократии готовились к присяге на верность турецкому султану. Но летом 1827 г. шапсуги блокировали крепость, не пуская туда горцев, готовых принести присягу. Это свидетельствует о том, что адыги, формально находясь в сфере влияния османской империи, не признавали ее власти. Во второй половине 20-х гг.XIX в. активизируются деятельность турецких агентов на Кавказе. Командующий русскими войсками на кавказской линии генерал Г.А. Эмануэль в 1828 г. писал графу И. Ф. Паскевичу, «распространившись по разным владениям, они стараются возбудить в народе ненависть к России». Из Турции на кавказское побережье контрабандным путем поставлялись оружие и боеприпасы для поддержки огня сопротивления против царской России.

Англия была заинтересована в торговле с горскими народами Кавказа. Ежегодно в начале 30-х годов XIX в. из Черкесии в Англию отправлялось до 200 судов, груженных продуктами местного происхождения. Английские дипломаты, стремясь не допустить упрочнения России на Черноморском побережье, всячески поддерживали устремления Османской империи на Кавказе. А.П. Берже писал, что османское правительство и европейские державы, поддерживая горцев, «не думали о их благоденствии, но пользовались ими как средством противодействия России… загребания жара чужими руками». Активизация антирусских происков со стороны английских и французскихагентов развивается с начала XIX в., продолжаясь и после подписания Адрианопольского мира 1829 г., где Порта отказалась от притязаний на Кавказе и восточном побережье Черного моря.

В 1821 г. обстановка на Северо-Западном Кавказе обострилась. На Кубани мелкие набеги царских войск стали принимать характер уже открытых вторжений. Турецкая пропаганда на Кавказе приняла весьма опасный характер, а занятие Кабарды русскими войсками дал еще больший толчок этому движению. В правящих кругах Турции понимали, что покорение Кабарды есть первый шаг к покорению Черкесии. Как известно, с 90-х годов XVIII в. Кубань являлась пограничной рекой между владениями России и Турции на Северном Кавказе и поэтому османский паша в Анапе Гасан-Паша продолжал селить на Урупе кабардинцев, бежавших в ходе антиколониальных восстаний из подвластной России Кабарды, что пополняло этнический состав закубанских кабардинцев. Преследуя собственные интересы, паша оказывал адыгам помощь в отражении вторжений царского генерала Власова во владения адыгов. Он стремился обратить в свою пользу недовольство адыгов действиями царских генералов. В 1826 г. в Анапу прибыл новый паша Хаджи Хасан-оглы, с именем которого связано усиление османских происков. В результате его деятельности часть адыгской аристократии готовились к присяге на верность турецкому султану. Но летом 1827 г. шапсуги блокировали крепость, не пуская туда горцев, готовых принести присягу. Это свидетельствует о том, что адыги, формально находясь в сфере влияния османской империи, не признавали ее власти. Во второй половине 20-х гг.XIX в. активизируются деятельность турецких агентов на Кавказе. Командующий русскими войсками на кавказской линии генерал Г.А. Эмануэль в 1828 г. писал графу И. Ф. Паскевичу, «распространившись по разным владениям, они стараются возбудить в народе ненависть к России». Из Турции на кавказское побережье контрабандным путем поставлялись оружие и боеприпасы для поддержки огня сопротивления против царской России.

Черкесия продолжала быть яблоком раздора в сложной международной обстановке между Россией, с одной стороны, Англией, Францией и Османской империей с другой, что наложило весьма существенный отпечаток на изменение этнического состава Закубанья в ходе дальнейшего развития военно-политических событий в крае. В результате русско-турецкой войны 1828-1829гг. пал Адрианополь, но русское правительство не пошло на овладение Константинополем, так как это вело к резкому обострению отношений с другими европейскими державами. К тому же на тот момент Россия не желала падения Османской империи, руководствуясь принципом «выгоды сохранения Оттоманской империи в Европе превышают ее невыгоды». Следствием распада Османской империи явился бы захват многих ее стратегически важных территорий европейскими державами, что усилило бы для России угрозу безопасности на южных границах.

Побежденная Османская империя подписала 14 сентября 1829 г. Адрианопольский мирный договор, в 4 статье которого отмечалось, что весь берег Черного моря от устья Кубани до пристани Св. Николая, включительно, пребудут в вечном владении российской империи», что весьма отрицательно сказалось на судьбе адыгов. Царизм получил свободу для развязывания колониальной войны против Черкесии.

В политическом, экономическом и культурном отношениях зависимость кавказских горцев от Османской империи была больше номинальной, чем фактической, а значит, признание Портой восточного берега Черного моря владениями России не имело реальной силы. Сами же адыги, как писал Ф.А. Щербина, «не признавали чужой власти над собой и терпели турок как единоверцев, а не владетелей». С. М. Броневский отмечал, что весь «берег от устья Кубани до Батума почитается во владении или под покровительством Порты Оттоманской…В настоящем смысле, крепости и замки, где есть турецкие гарнизоны, принадлежат туркам; остальная часть земель, наипаче вовнутренности гор, пользуются совершенной независимостью; по крайней мере в рассуждении черкесов и абхазов власть Порты всегда была сомнительна». Турецкий султан владел лишь несколькими крепостями на адыгском побережье, адыги же не подчинялись его власти, живя по собственным законам.

Таким образом, завершение русско-турецкой войны в 1828-1829 гг. не решило восточный вопрос, ею лишь закончилась 1 фаза обострения, которая для России завершилась благоприятно: она получила важные территориальные приобретения, укрепила свои позиции на Балканах и в Закавказье. Россия устранила основного соперника за право преобладания на Северном Кавказе, добившись официального признания территорией российского государства восточного берега Черного моря от устья реки Кубань до пристани Св. Николая со стороны Османской империи и европейских держав. Победа России в русско-турецкой войне в 1828-29 гг. давала ей возможность сосредоточить все свое внимание на покорение кавказских горцев.

Черкесия продолжала быть яблоком раздора в сложной международной обстановке между Россией, с одной стороны, Англией, Францией и Османской империей с другой, что наложило весьма существенный отпечаток на изменение этнического состава Закубанья в ходе дальнейшего развития военно-политических событий в крае. В результате русско-турецкой войны 1828-1829гг. пал Адрианополь, но русское правительство не пошло на овладение Константинополем, так как это вело к резкому обострению отношений с другими европейскими державами. К тому же на тот момент Россия не желала падения Османской империи, руководствуясь принципом «выгоды сохранения Оттоманской империи в Европе превышают ее невыгоды». Следствием распада Османской империи явился бы захват многих ее стратегически важных территорий европейскими державами, что усилило бы для России угрозу безопасности на южных границах.

Побежденная Османская империя подписала 14 сентября 1829 г. Адрианопольский мирный договор, в 4 статье которого отмечалось, что весь берег Черного моря от устья Кубани до пристани Св. Николая, включительно, пребудут в вечном владении российской империи», что весьма отрицательно сказалось на судьбе адыгов. Царизм получил свободу для развязывания колониальной войны против Черкесии.

В политическом, экономическом и культурном отношениях зависимость кавказских горцев от Османской империи была больше номинальной, чем фактической, а значит, признание Портой восточного берега Черного моря владениями России не имело реальной силы. Сами же адыги, как писал Ф.А. Щербина, «не признавали чужой власти над собой и терпели турок как единоверцев, а не владетелей». С. М. Броневский отмечал, что весь «берег от устья Кубани до Батума почитается во владении или под покровительством Порты Оттоманской…В настоящем смысле, крепости и замки, где есть турецкие гарнизоны, принадлежат туркам; остальная часть земель, наипаче вовнутренности гор, пользуются совершенной независимостью; по крайней мере в рассуждении черкесов и абхазов власть Порты всегда была сомнительна». Турецкий султан владел лишь несколькими крепостями на адыгском побережье, адыги же не подчинялись его власти, живя по собственным законам.

Таким образом, завершение русско-турецкой войны в 1828-1829 гг. не решило восточный вопрос, ею лишь закончилась 1 фаза обострения, которая для России завершилась благоприятно: она получила важные территориальные приобретения, укрепила свои позиции на Балканах и в Закавказье. Россия устранила основного соперника за право преобладания на Северном Кавказе, добившись официального признания территорией российского государства восточного берега Черного моря от устья реки Кубань до пристани Св. Николая со стороны Османской империи и европейских держав. Победа России в русско-турецкой войне в 1828-29 гг. давала ей возможность сосредоточить все свое внимание на покорение кавказских горцев.